— Святой отец, Вы разрешите мне задать Вам странный вопрос?
— Только в том случае, если получу право дать на него столь же странный ответ, — улыбнулся камерарий.
— Я спрашивал об этом у всех знакомых мне духовных лиц, — со смехом прояснил лейтенант, — но так до конца и не понял.
— Что же Вас тревожит? — камерарий энергично шагал впереди гвардейца, и полы его сутаны при ходьбе слегка распахивались, открывая черные туфли на каучуковой подошве.
Лейтенант набрал полную грудь и выпалил:
— Я не понимаю как соотносится Его всемогущество с Его милостью!
— Вы изучаете Священное Писание? — улыбнулся камерарий.
— Пытаюсь.
— И Вы находитесь в растерянности, поскольку Библия называет Творца одновременно всемогущим и всемилостивым, не так ли?
— Именно.
— Понятие всемогущества и милости трактуется очень просто: Бог может все и всегда нацелен на добро.
— Да, эту концепцию я понимаю. Но мне кажется... что здесь скрыто противоречие.
— Ясно. Противоречие Вы видите в том, что в мире существуют страдания: голод, войны, болезни...
— Точно! — Шартран был уверен, что камерарий его поймет. — В мире происходят ужасные вещи. И многочисленные человеческие трагедии говорят о том, что Бог не может быть одновременно и всемогущим, и милостивым. Если Он нас любит и в Его власти изменить ситуацию, то почему Он этого не делает? Ведь Он способен предотвратить страдания, не так ли?
— Вы полагаете? — строго спросил камерарий.
Шартран ощутил некоторую неловкость. Неужели он задал вопрос, который задавать не принято?
— Не знаю, как это лучше выразить... Если Бог нас любит, то Он может нас защитить. Он должен сделать это. Поэтому складывается впечатление, что Он всемогущ, но равнодушен или милостив, но бессилен.
— У Вас есть дети?
— Нет, — заливаясь краской, ответил гвардеец.
— Представьте, что у Вас есть восьмилетний сын... Вы бы любили его?
— Конечно.
— И Вы были бы готовы сделать все, что в Ваших силах, дабы он избежал боли и страданий?
— Естественно.
— Вы позволили бы ему кататься на скейтборде?
Шартран заумался. Несмотря на свой сан, камерарий часто казался очень приземленным. Или слишком земным.
— Да, позволил бы, — протянул лейтенант, — но в то же время предупредил бы его о необходимости соблюдать осторожность.
— Итак, являясь отцом ребенка, Вы дали бы ему добрый совет, а затем отпустили бы его учиться на собственных ошибках, не так ли?
— Я определенно не побежал бы рядом, чтобы с ним нянчиться. Если Вы это имеете ввиду.
— А если он вдруг упадет и оцарапает колено?
— Это научит его впредь быть осторожным.
— Итак, несмотря на то что Вы имеете власть вмешаться в ход событий, чтобы предотвратить ту боль, которую может испытать Ваш сын, Вы проявляете свою любовь к нему тем, что позволяете учиться на собственных ошибках?
— Конечно. Боль — неотъемлемая часть взросления. Именно так мы учимся.
— Вот именно, — кивнул камерарий.
